Читайте бесплатную книгу «Окраина» с прологом, эпилогом и стихами, автор которой Агата Кристи Ак.
Тираж: 15 000, Цена: 0 рублей. Издательство: Сайт Stihi.Yatsuk24.Ru
Пролог к стихотворению «Окраина».
В мире, где живое слово всё сильнее растворяется в цифровом шуме, где речь стремительно упрощается до значков и сокращений, особенно дорог текст, способный заставить нас замедлиться — вслушаться в интонации, всмотреться в смыслы. Именно таким предстаёт перед читателем стихотворение, которое написал поэт Агата Кристи Ак, «Окраина»: оно не цепляет броскими метафорами и не бьёт наповал эффектными образами. Его мощь — в тихой глубине, в том, как сквозь внешне простую словесную ткань проступает сложный узор человеческих чувств.
Поэзия издревле служила мостом к невыразимому: она возводит частное до уровня всеобщего, мимолетное превращает в вечное, а личный опыт — в общечеловеческий. Стихотворение, которое написал поэт Агата Кристи Ак, продолжает эту традицию, предлагая читателю не поверхностный диалог, а подлинный разговор о том, что лежит за гранью привычных слов. Здесь нет ни назидательности, ни попыток навязать единственно верную трактовку — лишь щедрое поле для размышлений, где каждый может отыскать собственный смысл.
Чем же выделяется «Окраина»? Прежде всего — неповторимой интонацией. Она избегает пафоса, но не скатывается в будничность; она сдержанна, но не безжизненна. В ней ощущается та тонкая грань искренности, которая не превращается в откровенность напоказ, оставаясь в рамках художественного высказывания. Автор словно говорит: «Я не стану доказывать свою правоту — лишь покажу мир моими глазами. А твоё мнение — дело твоё».
Не менее значим и образный строй стихотворения. Поэт Агата Кристи Ак не гонится за экзотикой: его образы рождаются из повседневности, из тех мелочей, что обычно ускользают от нашего внимания. В этом и кроется истинное мастерство — разглядеть в привычном нечто важное, обнаружить поэзию в обыденном. Его слова не приукрашивают реальность, а раскрывают её потаённую красоту — ту, что существует независимо от нас, но становится видимой лишь тогда, когда мы готовы её увидеть.
Особую прелесть стихотворению придаёт его музыкальность. Речь не только о формальных элементах — рифме и ритме (хотя и они важны), — но о том, как слова сливаются в единую мелодию. Это не громогласная симфония, а камерное звучание — то, что воспринимается не слухом, а сердцем. Оно не оглушает, а мягко проникает в душу, оставляя тихий, но прочный след.
Примечательна и работа стихотворения со временем. Оно не спешит, не пытается уместить всё в несколько строк. Напротив, оно намеренно замедляет читателя, побуждая задержаться на каждой фразе, вслушаться в паузы между словами. В этом — его уникальная ценность: оно позволяет не просто прочесть текст, а прожить его, сделать частью собственного опыта.
Итак, «Окраина» Поэта — не просто последовательность строк, а целое пространство для созерцания и переживания. Оно напоминает: поэзия — не украшение речи, а путь к чему-то большему, чем мы сами. Это призыв остановиться, взглянуть на мир под иным углом и услышать то, что обычно остаётся за пределами нашего восприятия. В этом — его истинная сила и очарование.
Оригинальная версия текста стихотворения «Окраина».
Окраина
*
Вика, 11ти лет иногда активная, иногда флегматичная девочка со слишком щедро и коротко отчекрыженным мамой каштановым карэ, делавшим лицо высокой, сухой и тонкой как щепка Вики квадратным вроде кирпича, – Вика любила любое ненормальное изменение в навязшем в зубах распорядке дня. Поэтому она каждый год радовалась, когда приходилось в выморочную, затянутую смогом и последней утренней темнотой рань, вставать и идти, вместо школы, в Детскую Поликлинику с целью сдать на анализ кровь из пальца.
Громады домов наплывали из темноты и в темноту пропадали. Бледнели и вот совсем гасли по мере Викиного продвижения по району фонари, открывался унылый, безлиственный ландшафт недавно отстроенной московской окраины. Рраз-два, рраз-два, ритмично считала Вика шаг, стараясь покрыть этим шагом пространство от дома до Детской Поликлиники в рекордное время. Была Вика нескладная и несколько тормознутая в общении, одеваться не умела; не умела и носить вещи, покупаемые ей родителями при полной Викиной пассивности по этому вопросу. Вике глобально не нравилось всё, предлагавшееся из одежды в магазинах. По ночам Вика мечтала, неизвестно откуда взяв эти размышления, о длинных дО полу платьях или скажем русских сарафанах да о мощной и романтичной косе до пояса, ничего в этом смысле в магазинах не предлагалось; проклятое же слишком короткое каре – хоть и было каре слишком коротко, это не мешало ему загибаться по двум сторонам лица в одну и ту же сторону, так что одна сторона каре оказывалась загнута по направлению к левой щеке, другая – по направлению от правой щеки, вид получался просто дикий, даже удивительно: пожалуй, нарочно стараясь, добиться такого нельзя было бы. По лицу мелкой рябью высыпАла изо дня в день мелкая и крупная угревая сыпь, и никакими ни лосьонами, ни кремами, ни мылом специальным, всё это рекламировалось по телевизору, помочь ничему нельзя было. При этом полном отсутствии во всех московских магазинах нравящихся вещей, Вика исповедовала мрачную, какую-то топорную веру, утверждавшую, что главное чтоб было удобно и максимально разношено, и влезала подряд в любую одежду, которую ей предлагали. Одеждой оказывались шерстяные колготы, как правило тёмные - коричневые там или синие; дурацкие короткие прямые юбочки выше колена, в которых Вика чувствовала себя нескладной тощей коровой, и, что ещё хуже – белые блузки. Лучше бы всего Вика ходила в джинсах, но какой-то умный человек догадался джинсы в школе запретить, вот и приходилось ходить в этих юбочных костюмах, которые уже бабушка шила на заказ, но всё равно не могла порадовать Вику ни одним из результатов этого своего пошива. /Хотя портнихой бабушка была виртуозной, шила лучше чем в магазине. /
*
Кровь сдавали, как правило, в начале Сентября. Для того, чтобы успеть сдать кровь, которую принимали строго в течение одного часа, а именно не то с 7ми до 8ми, не то с восьми до девяти, занимали очередь за два или три часа до начала сдачи крови.
Очередь, занятая, скажем, в пол-6-го, бывала занята не внутри поликлиники, коричнево-бежевого четырёхэтажного здания с колоннами и аркой перед входом, а снаружи перед дверями, потому что вообще вся поликлиника открывалась только в 7 или вот в пол-8-го даже.
Однажды Вика, явившись к закрытой ещё поликлинике, обнаружила там среди остальных занявших уже очередь – человек пятнадцать уже было – также свою любимую учительницу русского языка и литературы, Ольгу Сергеевну – Ольга Сергеевна тоже готовилась сдать кровь. Так, во всяком случае, запомнила Вика, хотя зачем бы Ольге Сергеевне сдавать кровь в Детской Поликлинике, не вполне теперь ясно.
Морозец прохватывал сентябрьский и особенно оттого, что все, стоявшие в очереди, встали в ненормальную для себя рань и не выспались. Переплясывала с ноги на ногу, грела руки одна о другую миниатюрная, тоненькая, с яркой помадой Ольга Сергеевна; так же, хоть и несинхронно с Ольгой Сергеевной, переплясывала тоже и Вика.
Народ подтягивался. Вика и Ольга Сергеевна всё что-то тянули почему-то одну и ту же нить разговора уже час, как вот это так оказалось, что надо же было встретиться в один и тот же день и вот именно на сдаче крови. Вике, как сказано выше, было уже тринадцать лет, одета Вика была в чёрную осенне-зимнюю куртку на меху, в джинсы; не удавшееся каре было наполовину скрыто под загнутым на сторону тёмным беретом. На предмет причёски у Вики шла в то время с родителями затяжная – вспыхивающая, угасающая – война, родители хотели для Вики это вот самое каре, Вика же стояла на длинных низких хвостах, одном либо двух.
*
Наконец запустили в поликлинику совсем уже разросшуюся очередь. При входе стояла охрана, уже полчаса примерно стояла, но дверей замёрзшим людям не открывала, поясняя им знаками, что Поликлиника ещё не открылась.
Люди мрачно прошли мимо этих шкафов в униформе с ярко-жёлтой надписью ОХРАНА, чтобы уже совсем никто не усомнился – как проходят мимо мебели; втянулись, как пыль в пылесос втягивается, в широкий поликлиничный холл с кушетками, зеркалами, лифтами, не работавшим по раннему времени гардеробом. Всё-таки разделись, перекинули через руку свою осеннее-зимнюю амуницию, шарфы поразмотали и поснимали шапки, на ком они были.
На второй этаж не пошли, а так же, как в холл, втянулись в залитое ярким электрическим светом коридорное ответвление первого этажа, там в самом конце коридора находился кабинет для сдачи крови. Расселись на коричневых обтянутых кушетках вдоль коридорных стен, не нарушали очерёдности посещения кабинета. Вика, как правило, сдавала кровь примерно в середине приёмного времени; впрочем, бывало и так, что, придя позже, Вика успевала даже всего за пять минут до закрытия кабинета; но ни с чем, как люди, подтянувшиеся уже совсем поздно, уже даже после того, как открылась наконец поликлиника – ни с чем не уходила Вика ни разу.
Напротив на кушетке сидела замученная, с серым усталым лицом, мама с маленьким мальчиком. Мальчик был последним хулиганьём, это явствовало даже из ненормально криво и как-то лихо надвинутой на одну бровь шапки. Мама пыталась говорить с мальчиком, как с взрослым мужчиной, и тихо, но убеждённо объясняла ему, что не то отец – не то отчим, нельзя было разобрать – может быть, периодически ругается и дерётся, но надо же понимать и в чём-то терпеть и сглаживать ситуацию.
Увидев безобидную эту иголку, которой колют в средний палец или в мизинец, Вика начинала истерически постукивать зубами и ойкать, но впрочем выдерживала. Несколько взятых из мизинца капель крови помещали между маленькими прозрачными пластинками, совсем как в Викином игрушечном микроскопе, и убирали в холодильник; после этого писали справку, по какой причине пропущен первый урок, и можно было идти на второй урок в школу, благо и ранец с рассованными в нём как попало, даже нарочно как попало из-за какой-то ненависти, школьными принадлежностями – ранец во время сдачи крови бывал уже при себе; с джинсами же учителям сегодня придётся смириться. Однажды Викину соседку по парте, Сашу, ругали за джинсы минут десять от времени урока, и наконец просто выгнали, отправив домой переодеваться; Вика сидела смотрела на нервно собирающую с парты принадлежности Сашу; Саша встала и вышла, не очень громко, но явственно хлопнув дверью – Вика тупо смотрела на это, и какая-то глухая мысль бродила, только что не скрежеща, в Викиной голове – бродила-бродила, да так и не оформилась. /А если бы оформилась, содержание мысли было бы такое, что может нарочно приходить на занятия именно в джинсах, а тебя будут домой отсылать, и пометой “пропуск” этот день не отметят. /
А то ещё бывали ежегодные Диспансеризации, так во время этих Диспансеризаций бывал пропущен весь школьный день, и даже не один, а два или три; основная очередь всегда собиралась почему-то перед кабинетом Флюорографии.
*
Детская Поликлиника была расположена относительно остальной улицы на холме, с этого холма с одной стороны спускалось вниз несколько пролётов широкой лестницы со специальными металлическими рельсиками для детских колясок; с другой стороны был просто холм, который зимами, заснеженный и оледенелый, превращался в одну из самых любимых в районе детских /и взрослых/ горок для катания с них. Катались на санках самых разнообразных, на так называемых “снегокатах” с лыжами и рулями, на специальных резиновых ковриках, смешно вырезанных в форме, простите, задницы; просто на найденных где-нибудь тут же картонных кусках от коробок, куски картонок постепенно рвались, тогда начинали искать другие куски картонок. Катались, кроме того, особые маньяки лыжного спорта на настоящих длинных лыжах с палками; а среди всех остальных людей пользовались популярностью маленькие, примерно в две с половиной стопы длиной, пластмассовые лыжи; эти маленькие лыжи всё выпускали очень ярких цветов – красные, синие, жёлтые, оранжевые, зелёные. Вику интересовали маленькие лыжи, но прокатиться на таких почему-то ни разу не случилось. Настоящих, можно сказать “профессиональных” длинных деревянных лыж Вика не любила, потому что всегда по пятнадцать и по двадцать минут приходилось возиться с жаркими от мороза железными креплениями, к креплениям при этом примерзали пальцы. Катались также, с горы по ледяным дорожкам – просто так на ногах: кто поменьше, на корточках, кто постарше, в полный рост; и Вика скоро в полный рост научилась кататься. Позже, лет через семь по Викином переезде в район, бывшую снежную гору оградили зачем-то заборчиками в два ряда, и кататься стало невозможно – если, конечно, нет у тебя желания въехать мордой в этот дебильный заборчик. А пока не было заборчика, днём катались в основном дети помладше, на санках, картонках и снегокатах; ночью же их сменяли шумные старшеклассники, лихо летящие в полный рост по тёмным ледяным дорожкам. Фигуры старшеклассников в темноте тоже были темны, и напрашивалось сравнение с чем-нибудь вроде шабаша.
По всему району тянулись пруды, большие и маленькие. Эти пруды были несколькими уровнями ниже основного пешеходного асфальта, к прудам вели взрезанные там и здесь широкими лестницами склоны ещё даже выше, чем на возвышенности у Детской Поликлиники; когда схватывало пруды надежным льдом, катались с этих склонов, вылетая с разгону аж на самую ледяную середину пруда. Совсем дохлая размерами горка была под самыми Викиными окнами, там катались и громко орали до полночи и заполночь, Вику в такое время уже требовали домой, и Вика из окна завидовала катающимся.
Примерно у границы, негласно проходившей между районом и районом, был расположен кинотеатр Экран.
2013-02-14
Версия текста стихотворения «Окраина» в обратном порядке.
2013-02-14
Примерно у границы, негласно проходившей между районом и районом, был расположен кинотеатр Экран.
По всему району тянулись пруды, большие и маленькие. Эти пруды были несколькими уровнями ниже основного пешеходного асфальта, к прудам вели взрезанные там и здесь широкими лестницами склоны ещё даже выше, чем на возвышенности у Детской Поликлиники; когда схватывало пруды надежным льдом, катались с этих склонов, вылетая с разгону аж на самую ледяную середину пруда. Совсем дохлая размерами горка была под самыми Викиными окнами, там катались и громко орали до полночи и заполночь, Вику в такое время уже требовали домой, и Вика из окна завидовала катающимся.
*
Детская Поликлиника была расположена относительно остальной улицы на холме, с этого холма с одной стороны спускалось вниз несколько пролётов широкой лестницы со специальными металлическими рельсиками для детских колясок; с другой стороны был просто холм, который зимами, заснеженный и оледенелый, превращался в одну из самых любимых в районе детских /и взрослых/ горок для катания с них. Катались на санках самых разнообразных, на так называемых “снегокатах” с лыжами и рулями, на специальных резиновых ковриках, смешно вырезанных в форме, простите, задницы; просто на найденных где-нибудь тут же картонных кусках от коробок, куски картонок постепенно рвались, тогда начинали искать другие куски картонок. Катались, кроме того, особые маньяки лыжного спорта на настоящих длинных лыжах с палками; а среди всех остальных людей пользовались популярностью маленькие, примерно в две с половиной стопы длиной, пластмассовые лыжи; эти маленькие лыжи всё выпускали очень ярких цветов – красные, синие, жёлтые, оранжевые, зелёные. Вику интересовали маленькие лыжи, но прокатиться на таких почему-то ни разу не случилось. Настоящих, можно сказать “профессиональных” длинных деревянных лыж Вика не любила, потому что всегда по пятнадцать и по двадцать минут приходилось возиться с жаркими от мороза железными креплениями, к креплениям при этом примерзали пальцы. Катались также, с горы по ледяным дорожкам – просто так на ногах: кто поменьше, на корточках, кто постарше, в полный рост; и Вика скоро в полный рост научилась кататься. Позже, лет через семь по Викином переезде в район, бывшую снежную гору оградили зачем-то заборчиками в два ряда, и кататься стало невозможно – если, конечно, нет у тебя желания въехать мордой в этот дебильный заборчик. А пока не было заборчика, днём катались в основном дети помладше, на санках, картонках и снегокатах; ночью же их сменяли шумные старшеклассники, лихо летящие в полный рост по тёмным ледяным дорожкам. Фигуры старшеклассников в темноте тоже были темны, и напрашивалось сравнение с чем-нибудь вроде шабаша.
А то ещё бывали ежегодные Диспансеризации, так во время этих Диспансеризаций бывал пропущен весь школьный день, и даже не один, а два или три; основная очередь всегда собиралась почему-то перед кабинетом Флюорографии.
Увидев безобидную эту иголку, которой колют в средний палец или в мизинец, Вика начинала истерически постукивать зубами и ойкать, но впрочем выдерживала. Несколько взятых из мизинца капель крови помещали между маленькими прозрачными пластинками, совсем как в Викином игрушечном микроскопе, и убирали в холодильник; после этого писали справку, по какой причине пропущен первый урок, и можно было идти на второй урок в школу, благо и ранец с рассованными в нём как попало, даже нарочно как попало из-за какой-то ненависти, школьными принадлежностями – ранец во время сдачи крови бывал уже при себе; с джинсами же учителям сегодня придётся смириться. Однажды Викину соседку по парте, Сашу, ругали за джинсы минут десять от времени урока, и наконец просто выгнали, отправив домой переодеваться; Вика сидела смотрела на нервно собирающую с парты принадлежности Сашу; Саша встала и вышла, не очень громко, но явственно хлопнув дверью – Вика тупо смотрела на это, и какая-то глухая мысль бродила, только что не скрежеща, в Викиной голове – бродила-бродила, да так и не оформилась. /А если бы оформилась, содержание мысли было бы такое, что может нарочно приходить на занятия именно в джинсах, а тебя будут домой отсылать, и пометой “пропуск” этот день не отметят. /
Напротив на кушетке сидела замученная, с серым усталым лицом, мама с маленьким мальчиком. Мальчик был последним хулиганьём, это явствовало даже из ненормально криво и как-то лихо надвинутой на одну бровь шапки. Мама пыталась говорить с мальчиком, как с взрослым мужчиной, и тихо, но убеждённо объясняла ему, что не то отец – не то отчим, нельзя было разобрать – может быть, периодически ругается и дерётся, но надо же понимать и в чём-то терпеть и сглаживать ситуацию.
На второй этаж не пошли, а так же, как в холл, втянулись в залитое ярким электрическим светом коридорное ответвление первого этажа, там в самом конце коридора находился кабинет для сдачи крови. Расселись на коричневых обтянутых кушетках вдоль коридорных стен, не нарушали очерёдности посещения кабинета. Вика, как правило, сдавала кровь примерно в середине приёмного времени; впрочем, бывало и так, что, придя позже, Вика успевала даже всего за пять минут до закрытия кабинета; но ни с чем, как люди, подтянувшиеся уже совсем поздно, уже даже после того, как открылась наконец поликлиника – ни с чем не уходила Вика ни разу.
Люди мрачно прошли мимо этих шкафов в униформе с ярко-жёлтой надписью ОХРАНА, чтобы уже совсем никто не усомнился – как проходят мимо мебели; втянулись, как пыль в пылесос втягивается, в широкий поликлиничный холл с кушетками, зеркалами, лифтами, не работавшим по раннему времени гардеробом. Всё-таки разделись, перекинули через руку свою осеннее-зимнюю амуницию, шарфы поразмотали и поснимали шапки, на ком они были.
*
Наконец запустили в поликлинику совсем уже разросшуюся очередь. При входе стояла охрана, уже полчаса примерно стояла, но дверей замёрзшим людям не открывала, поясняя им знаками, что Поликлиника ещё не открылась.
Народ подтягивался. Вика и Ольга Сергеевна всё что-то тянули почему-то одну и ту же нить разговора уже час, как вот это так оказалось, что надо же было встретиться в один и тот же день и вот именно на сдаче крови. Вике, как сказано выше, было уже тринадцать лет, одета Вика была в чёрную осенне-зимнюю куртку на меху, в джинсы; не удавшееся каре было наполовину скрыто под загнутым на сторону тёмным беретом. На предмет причёски у Вики шла в то время с родителями затяжная – вспыхивающая, угасающая – война, родители хотели для Вики это вот самое каре, Вика же стояла на длинных низких хвостах, одном либо двух.
Морозец прохватывал сентябрьский и особенно оттого, что все, стоявшие в очереди, встали в ненормальную для себя рань и не выспались. Переплясывала с ноги на ногу, грела руки одна о другую миниатюрная, тоненькая, с яркой помадой Ольга Сергеевна; так же, хоть и несинхронно с Ольгой Сергеевной, переплясывала тоже и Вика.
Однажды Вика, явившись к закрытой ещё поликлинике, обнаружила там среди остальных занявших уже очередь – человек пятнадцать уже было – также свою любимую учительницу русского языка и литературы, Ольгу Сергеевну – Ольга Сергеевна тоже готовилась сдать кровь. Так, во всяком случае, запомнила Вика, хотя зачем бы Ольге Сергеевне сдавать кровь в Детской Поликлинике, не вполне теперь ясно.
Очередь, занятая, скажем, в пол-6-го, бывала занята не внутри поликлиники, коричнево-бежевого четырёхэтажного здания с колоннами и аркой перед входом, а снаружи перед дверями, потому что вообще вся поликлиника открывалась только в 7 или вот в пол-8-го даже.
*
Кровь сдавали, как правило, в начале Сентября. Для того, чтобы успеть сдать кровь, которую принимали строго в течение одного часа, а именно не то с 7ми до 8ми, не то с восьми до девяти, занимали очередь за два или три часа до начала сдачи крови.
Громады домов наплывали из темноты и в темноту пропадали. Бледнели и вот совсем гасли по мере Викиного продвижения по району фонари, открывался унылый, безлиственный ландшафт недавно отстроенной московской окраины. Рраз-два, рраз-два, ритмично считала Вика шаг, стараясь покрыть этим шагом пространство от дома до Детской Поликлиники в рекордное время. Была Вика нескладная и несколько тормознутая в общении, одеваться не умела; не умела и носить вещи, покупаемые ей родителями при полной Викиной пассивности по этому вопросу. Вике глобально не нравилось всё, предлагавшееся из одежды в магазинах. По ночам Вика мечтала, неизвестно откуда взяв эти размышления, о длинных дО полу платьях или скажем русских сарафанах да о мощной и романтичной косе до пояса, ничего в этом смысле в магазинах не предлагалось; проклятое же слишком короткое каре – хоть и было каре слишком коротко, это не мешало ему загибаться по двум сторонам лица в одну и ту же сторону, так что одна сторона каре оказывалась загнута по направлению к левой щеке, другая – по направлению от правой щеки, вид получался просто дикий, даже удивительно: пожалуй, нарочно стараясь, добиться такого нельзя было бы. По лицу мелкой рябью высыпАла изо дня в день мелкая и крупная угревая сыпь, и никакими ни лосьонами, ни кремами, ни мылом специальным, всё это рекламировалось по телевизору, помочь ничему нельзя было. При этом полном отсутствии во всех московских магазинах нравящихся вещей, Вика исповедовала мрачную, какую-то топорную веру, утверждавшую, что главное чтоб было удобно и максимально разношено, и влезала подряд в любую одежду, которую ей предлагали. Одеждой оказывались шерстяные колготы, как правило тёмные - коричневые там или синие; дурацкие короткие прямые юбочки выше колена, в которых Вика чувствовала себя нескладной тощей коровой, и, что ещё хуже – белые блузки. Лучше бы всего Вика ходила в джинсах, но какой-то умный человек догадался джинсы в школе запретить, вот и приходилось ходить в этих юбочных костюмах, которые уже бабушка шила на заказ, но всё равно не могла порадовать Вику ни одним из результатов этого своего пошива. /Хотя портнихой бабушка была виртуозной, шила лучше чем в магазине. /
*
Вика, 11ти лет иногда активная, иногда флегматичная девочка со слишком щедро и коротко отчекрыженным мамой каштановым карэ, делавшим лицо высокой, сухой и тонкой как щепка Вики квадратным вроде кирпича, – Вика любила любое ненормальное изменение в навязшем в зубах распорядке дня. Поэтому она каждый год радовалась, когда приходилось в выморочную, затянутую смогом и последней утренней темнотой рань, вставать и идти, вместо школы, в Детскую Поликлинику с целью сдать на анализ кровь из пальца.
Окраина
Версия текста стихотворения «Окраина» со случайным абзацем.
Морозец прохватывал сентябрьский и особенно оттого, что все, стоявшие в очереди, встали в ненормальную для себя рань и не выспались. Переплясывала с ноги на ногу, грела руки одна о другую миниатюрная, тоненькая, с яркой помадой Ольга Сергеевна; так же, хоть и несинхронно с Ольгой Сергеевной, переплясывала тоже и Вика.
Окраина
Напротив на кушетке сидела замученная, с серым усталым лицом, мама с маленьким мальчиком. Мальчик был последним хулиганьём, это явствовало даже из ненормально криво и как-то лихо надвинутой на одну бровь шапки. Мама пыталась говорить с мальчиком, как с взрослым мужчиной, и тихо, но убеждённо объясняла ему, что не то отец – не то отчим, нельзя было разобрать – может быть, периодически ругается и дерётся, но надо же понимать и в чём-то терпеть и сглаживать ситуацию.
А то ещё бывали ежегодные Диспансеризации, так во время этих Диспансеризаций бывал пропущен весь школьный день, и даже не один, а два или три; основная очередь всегда собиралась почему-то перед кабинетом Флюорографии.
*
Детская Поликлиника была расположена относительно остальной улицы на холме, с этого холма с одной стороны спускалось вниз несколько пролётов широкой лестницы со специальными металлическими рельсиками для детских колясок; с другой стороны был просто холм, который зимами, заснеженный и оледенелый, превращался в одну из самых любимых в районе детских /и взрослых/ горок для катания с них. Катались на санках самых разнообразных, на так называемых “снегокатах” с лыжами и рулями, на специальных резиновых ковриках, смешно вырезанных в форме, простите, задницы; просто на найденных где-нибудь тут же картонных кусках от коробок, куски картонок постепенно рвались, тогда начинали искать другие куски картонок. Катались, кроме того, особые маньяки лыжного спорта на настоящих длинных лыжах с палками; а среди всех остальных людей пользовались популярностью маленькие, примерно в две с половиной стопы длиной, пластмассовые лыжи; эти маленькие лыжи всё выпускали очень ярких цветов – красные, синие, жёлтые, оранжевые, зелёные. Вику интересовали маленькие лыжи, но прокатиться на таких почему-то ни разу не случилось. Настоящих, можно сказать “профессиональных” длинных деревянных лыж Вика не любила, потому что всегда по пятнадцать и по двадцать минут приходилось возиться с жаркими от мороза железными креплениями, к креплениям при этом примерзали пальцы. Катались также, с горы по ледяным дорожкам – просто так на ногах: кто поменьше, на корточках, кто постарше, в полный рост; и Вика скоро в полный рост научилась кататься. Позже, лет через семь по Викином переезде в район, бывшую снежную гору оградили зачем-то заборчиками в два ряда, и кататься стало невозможно – если, конечно, нет у тебя желания въехать мордой в этот дебильный заборчик. А пока не было заборчика, днём катались в основном дети помладше, на санках, картонках и снегокатах; ночью же их сменяли шумные старшеклассники, лихо летящие в полный рост по тёмным ледяным дорожкам. Фигуры старшеклассников в темноте тоже были темны, и напрашивалось сравнение с чем-нибудь вроде шабаша.
*
Кровь сдавали, как правило, в начале Сентября. Для того, чтобы успеть сдать кровь, которую принимали строго в течение одного часа, а именно не то с 7ми до 8ми, не то с восьми до девяти, занимали очередь за два или три часа до начала сдачи крови.
2013-02-14
По всему району тянулись пруды, большие и маленькие. Эти пруды были несколькими уровнями ниже основного пешеходного асфальта, к прудам вели взрезанные там и здесь широкими лестницами склоны ещё даже выше, чем на возвышенности у Детской Поликлиники; когда схватывало пруды надежным льдом, катались с этих склонов, вылетая с разгону аж на самую ледяную середину пруда. Совсем дохлая размерами горка была под самыми Викиными окнами, там катались и громко орали до полночи и заполночь, Вику в такое время уже требовали домой, и Вика из окна завидовала катающимся.
Увидев безобидную эту иголку, которой колют в средний палец или в мизинец, Вика начинала истерически постукивать зубами и ойкать, но впрочем выдерживала. Несколько взятых из мизинца капель крови помещали между маленькими прозрачными пластинками, совсем как в Викином игрушечном микроскопе, и убирали в холодильник; после этого писали справку, по какой причине пропущен первый урок, и можно было идти на второй урок в школу, благо и ранец с рассованными в нём как попало, даже нарочно как попало из-за какой-то ненависти, школьными принадлежностями – ранец во время сдачи крови бывал уже при себе; с джинсами же учителям сегодня придётся смириться. Однажды Викину соседку по парте, Сашу, ругали за джинсы минут десять от времени урока, и наконец просто выгнали, отправив домой переодеваться; Вика сидела смотрела на нервно собирающую с парты принадлежности Сашу; Саша встала и вышла, не очень громко, но явственно хлопнув дверью – Вика тупо смотрела на это, и какая-то глухая мысль бродила, только что не скрежеща, в Викиной голове – бродила-бродила, да так и не оформилась. /А если бы оформилась, содержание мысли было бы такое, что может нарочно приходить на занятия именно в джинсах, а тебя будут домой отсылать, и пометой “пропуск” этот день не отметят. /
*
Наконец запустили в поликлинику совсем уже разросшуюся очередь. При входе стояла охрана, уже полчаса примерно стояла, но дверей замёрзшим людям не открывала, поясняя им знаками, что Поликлиника ещё не открылась.
Однажды Вика, явившись к закрытой ещё поликлинике, обнаружила там среди остальных занявших уже очередь – человек пятнадцать уже было – также свою любимую учительницу русского языка и литературы, Ольгу Сергеевну – Ольга Сергеевна тоже готовилась сдать кровь. Так, во всяком случае, запомнила Вика, хотя зачем бы Ольге Сергеевне сдавать кровь в Детской Поликлинике, не вполне теперь ясно.
Громады домов наплывали из темноты и в темноту пропадали. Бледнели и вот совсем гасли по мере Викиного продвижения по району фонари, открывался унылый, безлиственный ландшафт недавно отстроенной московской окраины. Рраз-два, рраз-два, ритмично считала Вика шаг, стараясь покрыть этим шагом пространство от дома до Детской Поликлиники в рекордное время. Была Вика нескладная и несколько тормознутая в общении, одеваться не умела; не умела и носить вещи, покупаемые ей родителями при полной Викиной пассивности по этому вопросу. Вике глобально не нравилось всё, предлагавшееся из одежды в магазинах. По ночам Вика мечтала, неизвестно откуда взяв эти размышления, о длинных дО полу платьях или скажем русских сарафанах да о мощной и романтичной косе до пояса, ничего в этом смысле в магазинах не предлагалось; проклятое же слишком короткое каре – хоть и было каре слишком коротко, это не мешало ему загибаться по двум сторонам лица в одну и ту же сторону, так что одна сторона каре оказывалась загнута по направлению к левой щеке, другая – по направлению от правой щеки, вид получался просто дикий, даже удивительно: пожалуй, нарочно стараясь, добиться такого нельзя было бы. По лицу мелкой рябью высыпАла изо дня в день мелкая и крупная угревая сыпь, и никакими ни лосьонами, ни кремами, ни мылом специальным, всё это рекламировалось по телевизору, помочь ничему нельзя было. При этом полном отсутствии во всех московских магазинах нравящихся вещей, Вика исповедовала мрачную, какую-то топорную веру, утверждавшую, что главное чтоб было удобно и максимально разношено, и влезала подряд в любую одежду, которую ей предлагали. Одеждой оказывались шерстяные колготы, как правило тёмные - коричневые там или синие; дурацкие короткие прямые юбочки выше колена, в которых Вика чувствовала себя нескладной тощей коровой, и, что ещё хуже – белые блузки. Лучше бы всего Вика ходила в джинсах, но какой-то умный человек догадался джинсы в школе запретить, вот и приходилось ходить в этих юбочных костюмах, которые уже бабушка шила на заказ, но всё равно не могла порадовать Вику ни одним из результатов этого своего пошива. /Хотя портнихой бабушка была виртуозной, шила лучше чем в магазине. /
*
Вика, 11ти лет иногда активная, иногда флегматичная девочка со слишком щедро и коротко отчекрыженным мамой каштановым карэ, делавшим лицо высокой, сухой и тонкой как щепка Вики квадратным вроде кирпича, – Вика любила любое ненормальное изменение в навязшем в зубах распорядке дня. Поэтому она каждый год радовалась, когда приходилось в выморочную, затянутую смогом и последней утренней темнотой рань, вставать и идти, вместо школы, в Детскую Поликлинику с целью сдать на анализ кровь из пальца.
Очередь, занятая, скажем, в пол-6-го, бывала занята не внутри поликлиники, коричнево-бежевого четырёхэтажного здания с колоннами и аркой перед входом, а снаружи перед дверями, потому что вообще вся поликлиника открывалась только в 7 или вот в пол-8-го даже.
Народ подтягивался. Вика и Ольга Сергеевна всё что-то тянули почему-то одну и ту же нить разговора уже час, как вот это так оказалось, что надо же было встретиться в один и тот же день и вот именно на сдаче крови. Вике, как сказано выше, было уже тринадцать лет, одета Вика была в чёрную осенне-зимнюю куртку на меху, в джинсы; не удавшееся каре было наполовину скрыто под загнутым на сторону тёмным беретом. На предмет причёски у Вики шла в то время с родителями затяжная – вспыхивающая, угасающая – война, родители хотели для Вики это вот самое каре, Вика же стояла на длинных низких хвостах, одном либо двух.
Примерно у границы, негласно проходившей между районом и районом, был расположен кинотеатр Экран.
Люди мрачно прошли мимо этих шкафов в униформе с ярко-жёлтой надписью ОХРАНА, чтобы уже совсем никто не усомнился – как проходят мимо мебели; втянулись, как пыль в пылесос втягивается, в широкий поликлиничный холл с кушетками, зеркалами, лифтами, не работавшим по раннему времени гардеробом. Всё-таки разделись, перекинули через руку свою осеннее-зимнюю амуницию, шарфы поразмотали и поснимали шапки, на ком они были.
На второй этаж не пошли, а так же, как в холл, втянулись в залитое ярким электрическим светом коридорное ответвление первого этажа, там в самом конце коридора находился кабинет для сдачи крови. Расселись на коричневых обтянутых кушетках вдоль коридорных стен, не нарушали очерёдности посещения кабинета. Вика, как правило, сдавала кровь примерно в середине приёмного времени; впрочем, бывало и так, что, придя позже, Вика успевала даже всего за пять минут до закрытия кабинета; но ни с чем, как люди, подтянувшиеся уже совсем поздно, уже даже после того, как открылась наконец поликлиника – ни с чем не уходила Вика ни разу.
Эпилог к стихотворению «Окраина».
Когда переворачиваешь последнюю страницу со стихотворением, остаётся странное, почти осязаемое ощущение: будто после долгого странствия ты наконец достиг тихой пристани, где можно замедлить шаг, вдохнуть полной грудью и прислушаться к внутреннему голосу. Это не вспышка яркого зрелища, мгновенно приковывающего взгляд, а нечто куда более основательное — тихое, но стойкое переживание, раскрывающееся в сознании неспешно, подобно бутону, который день за днём раскрывает лепестки навстречу солнцу.
В чём секрет подобного воздействия поэзии? Вероятно, он таится в редком даре автора говорить посредством молчания. В стихотворении «Окраина» нет навязчивого навязывания смыслов — здесь создаётся особое пространство, где читатель превращается в соавтора. Каждое слово выступает не императивом, а приглашением к диалогу; каждая пауза — не безмолвной пустотой, а дверью в мир внутренних размышлений. Потому текст не исчезает после прочтения, а продолжает жить в памяти, звуча новыми интонациями всякий раз, когда мысль возвращается к нему.
Особую притягательность произведению придаёт искусное сочетание противоположностей. В нём органично переплетаются:
лаконичность формы и бездонная глубина содержания;
конкретность зримых образов и их общечеловеческая значимость;
сдержанность интонаций и накалённая интенсивность чувств.
Эта гармония не кажется выстроенной нарочито — напротив, она рождает ощущение естественности, словно стихотворение «Окраина» не было создано усилием воли, а возникло как самопроизвольное дыхание поэтического начала.
Заслуживает внимания и то, как поэт Агата Кристи Ак выстраивает временную перспективу. Его текст существует одновременно в трёх плоскостях:
в настоящем — как зафиксированный миг переживания;
в прошлом — через отзвуки культурной традиции и поэтического наследия;
в будущем — как обещание неисчерпаемых интерпретаций и новых открытий.
Такой временной синтез превращает стихотворение в своеобразный мост сквозь века: современный читатель обнаруживает в нём отголоски извечных тем, а классическая традиция обретает актуальное звучание.
Нельзя обойти вниманием и музыкальную природу текста. Она проявляется не в эффектных рифмах или ритмических трюках, а в тончайшей настройке словесной ткани. Аллитерации и ассонансы здесь подобны приглушённым голосам симфонического оркестра: они не выходят на первый план, но создают ту неповторимую атмосферу, благодаря которой слова обретают новые смысловые оттенки.
Ключевая черта поэтики автора — глубокое доверие к читателю. Поэт Агата Кристи Ак не растолковывает, не комментирует, не подсказывают «верную» трактовку. Вместо этого он предлагает равноправный диалог, где и поэт, и читатель сохраняют свою субъектность. Такой подход превращает чтение в акт совместного творчества: смысл рождается на пересечении авторского замысла и личного опыта воспринимающего.
В контексте современной литературной реальности стихотворение «Окраина» обретает особую ценность, противостоя поверхностности эпохи. В мире, где информация обрушивается лавиной, а внимание становится всё более фрагментарным, оно требует — и щедро вознаграждает — вдумчивого, неторопливого чтения. Это не материал для скоростного потребления, а повод для глубоких раздумий, для погружения в тайники собственного сознания.
Что остаётся после знакомства с текстом? Не готовая формула, не чёткий вывод, а трепетное ощущение причастности к чему-то большему. Словно ты коснулся невидимой нити, связывающей отдельные человеческие судьбы в единое полотно бытия. Словно услышал негромкий голос, говорящий о самом существенном — без пафоса, без громких заявлений, но с той подлинной искренностью, что находит путь прямо к сердцу.
В этом и состоит истинное искусство поэта: уметь выразить многое через малое, облечь в слова невыразимое, дать голос тому, что обычно остаётся за гранью речи. Стихотворение «Окраина» — яркий пример поэзии, которая не развлекает, а пробуждает; не информирует, а открывает горизонты; не завершает путь, а становится отправной точкой для долгого внутреннего странствия.
И потому оно продолжает жить — не только на страницах книги, но и в сознании тех, кто однажды переступил порог этого удивительного мира тишины, где каждое слово звучит с особой ясностью, а каждая пауза наполнена невысказанным смыслом.
Скачать дополнительную книгу со стихами, которую всем рекомендуется почитать на досуге.
Редактор всех текстов сайта Андрей Яцук.
